Ты зачем на человека наехал?
Это не человек, а спекулянт! Еще и за лопату деньги взял!
Да ладно, не кипятись. Лопату мы не купили, а на время взяли, и деньги он нам вернет за лопату. У нас косточки закончились, вот мы и купили.
Не надо было за меня платить, я не просил вас.
Ладно, успокойся. Для доброго дела купили же.
Платить втридорога спекулянту – какое же это доброе дело? Наживается на пустом месте, а вы ему потакаете. Побольше моего зарабатывает, наверное. А ведь знал он, что мы не для себя покупаем, мог бы скидку сделать.
Он умолк, но внутри все кипело. Картинка не выходила из головы: тот парень, чуть старше его, в чистенькой куртке, с довольным лицом, легко отсчитал сдачу с пятитысячной купюры. А он, Мурад, прораб, после двух недель каторжного пути в поту и пыли, вынужден клянчить у друзей, чтобы купить косточки для какого-то дурацкого ритуала. Несправедливо. Гаденькое, сосущее чувство поднималось из глубин: «Почему у него есть, а у меня нет?». Это и была зависть – голая, уродливая.
Завидуешь? Адзи говорит, что зависть – грех, еще одна дорога в ад. А умение радоваться успехам соседей – добродетель, десятый урок Пути.
Конфисковать надо было у него все саженцы и сдать в милицию, а самого расстрелять. Развели торгашей. Сталина на таких не хватает!
Ты, наверное, забыл, что расцвет всякого государства начинается с расцвета торговли?
С рабочего человека начинается расцвет государства!
Когда Сталин начал расстрелы?
Репрессии по большому счету начались еще в гражданскую войну, но своего максимума достигли в 1937-38 годах.
А что было причиной репрессий?
Основная причина – в людях. Есть такая поговорка, что из бунтарей получаются наиболее жестокие диктаторы. Старый мир, царский режим, был не справедлив, а большевики по своей сути не могли воспринять всё и всех, кто каким бы то ни было образом был связан со старым миром.
Это же не повод убивать?
Для кого не повод, а для кого-то - причина. Еще причины – экономическая и политическая несостоятельность идеологии большевизма. А повод всегда найдется.
Говорят, еще доносы писали люди.
Да и доносы были. Зависть - еще один человеческий порок. Понравится кому-то квартира соседа – напишут донос и пожалуйста, хозяина – в тюрьму, а ты получи и распишись, квартира твоя. Было и такое.
А бывает белая зависть?
Почему нет? Адзи говорит, что всякое чувство до определенной меры – ангел. И лишь перейдя черту оно становится шайтаном. Возможно, если зависть подвигает тебя к добру, к дополнительному труду, например, чтобы заработать на такую же машину – это белая зависть. А если ты ночью прокалываешь колеса соседской машине, или пишешь доносы, понимая, к чему это может привести – это черная зависть. Я так думаю.
А говорят, что репрессии были только в 37-м году?
37-й – это т.н. Большой террор. Репрессии никогда не прекращались со дня установления Советской власти, некоторое усиление было в 1927 году – после убийства в Польше политического представителя СССР Петра Войкова, в 1934 году – после убийства Сергея Кирова. А 30 июля 1937 вышел 447 приказ НКВД СССР, по которому можно было арестовать и расстрелять каждого, кого советская власть посчитает враждебным элементом, кулаком или антисоветчиком. Если даже он ничего противоправного не совершил. Судов как таковых не было, были так называемые «тройки», которые руководствовались не доказанными фактами, а «революционным самосознанием» - есть основания не любить Советскую власть? может совершить антисоветскую диверсию? – значит, уже виновен.
Мое революционное самосознание мне тоже говорит, что этого спекулянта саженцами тоже надо было репрессировать!
– Перестань. Ты сейчас говоришь слово в слово, как те, чьи доносы отправляли людей в лагеря. Ты понял? Ты думаешь, что все эти доносчики были монстрами? Нет. Это были обычные люди, которые так же, как ты, были в чем-то уверены и кого-то не любили.
Мурад помрачнел.
– Да, был донос. Кто-то написал, что я материалы краду. Конкурент, наверное. Следователь потом извинялся: «Дело, говорит, пустое, но раз поступила жалоба – я должен проверить». А я месяц ходил как пришибленный. – Он замолчал, и его взгляд сам собой уперся в ту тропинку, по которой ушел «спекулянт». Он поймал себя на одной и той же мысли. И ему стало не по себе.
Во время Большого террора за неполные полтора года в 1937-1938 годах в России было расстреляно более 680 тысяч человек – по две тысячи человек в день!
Это не были враги народа?
Разные там были. Но само понятие «враг народа» было умышленно размытым. Сначала под него подводили одних, потом других. Враг народа – это не тот, кто совершил преступление. Враг народа – это любой, кто чем-то не угодил, вызвал зависть, просто оказался не в то время и не в том месте. Сначала революционеры убивали помещиков и капиталистов, потом сама «революция сожрала своих детей».
А нам говорили, что все они – враги народа.
– Иногда я думаю, – медленно сказал Азиз, – что Сталин был вынужден зачищать госаппарат. Страной управляли бывшие комиссары, которые умели воевать, но не умели строить. Они были храбрыми солдатами, но плохими министрами. Стране нужны были инженеры, а у власти сидели подпольщики.
– Значит, он был прав? – вспылил Мурад. – Убивать врагов народа – правильное решение?
– Я не ищу ему оправданий, – резко парировал Азиз. – Я пытаюсь понять механизм. Можно было отправить их учиться. Можно было перевести на другую работу. Но система, которую они сами и создали, не знала других методов, кроме кнута и пули. Революция пожирала своих детей не потому, что была злой, а потому, что не видела иных путей.
– Так кто же был враг народа? – не унимался тот.
– Настоящим врагом народа был сам этот механизм. Механизм, при котором вместо решения проблемы уничтожают человека. И в итоге под нож пошли не только неумелые управленцы, но и лучшие умы вроде Тахо-Годи…
Если партия сказала «враг народа» - он и есть враг!
Кто был враг народа? Алибек Тахо-Годи был враг народа? Это был самый образованный, высокоинтеллектуальный и высококультурный сын Дагестана! Он был наркомом просвещения, который построил 400 школ в Дагестане! Говоря современным языком – Просветитель. А если древним языком – Святитель! Открывал школы и учебные заведения, музеи и театры, национальные и научно-исследовательские институты! Или поэт Рабадан Нуров был врагом народа? Который писал против самодержавия, в основном за права и свободы горских женщин? А семья Далгат? Семь членов семьи Далгат были арестованы и приговорены - кто к расстрелу, кто к лагерям! Семь членов самой образованной семьи Дагестана! Даже те, кто верой и правдой служил Советской власти. Вот настоящий результат репрессий.
Наступила долгая, тяжёлая тишина. Мурад смотрел в землю.
– Я, наверное, тоже мог бы тогда написать донос, – тихо, будто признаваясь себе, сказал он. – Если бы было кому и за что. На того торговца. За то, что раздражает.
– Вот и весь механизм, – без упрёка, с горькой усталостью сказал Азиз. – Никто не думает, что начинает машину. Все всего лишь «пишут заявление». «Высказывают бдительность». А потом эта машина сама начинает решать, кого ей перемолоть. Тахо-Годи ей перемолотить, или тебя, прораба. Ей всё равно.
– И что же делать? – спросил Багадур. – Как этот механизм сломать?
– Начинать с себя, – сказал Азиз. – Замечать в себе эту чёрную зависть. И сознательно гасить её. Радоваться, что у соседа машина новая. Что у «спекулянта» бизнес идет. Это не слабость. Это – сопротивление. Самое трудное. Десятый урок – это не просто «не завидуй». Это – «заставь себя порадоваться за другого». Это и есть та самая благожелательность, которая лишает машину смерти её топлива.
Багьадур полез в рюкзак.
– Знаете, о чем я подумал? Надо посадить дерево здесь. И мысленно пожелать тому парню с саженцами, чтобы его бизнес рос так же крепко, как это дерево. Чтобы он разбогател и открыл питомник. И чтобы у него всё было хорошо.
Мурад сначала хмыкнул, но потом кивнул.
– Давай. Это будет моё упражнение. На зависть.
И они посадили дерево не в память, а в тренировку. В тренировку той самой мышцы – умению желать добра другому, особенно тому, кто тебе неприятен. Это и была их скромная победа над историей.