Алим-адзи не любит говорить про революцию 1917 года. Почему?
Потому что хотя революция сама по себе и не катастрофа, иногда даже она и прогресс, но революция 1917 года в России стала катастрофой, она привела к гражданской войне. А гражданская война – самое страшное, что может случиться в стране. Адзи называет эти события не революцией, а большевистской смутой - народ разрушает самое ценное, самое красивое, созданное его же руками - храмы и дворцы, все грабят всех. Брат идет против брата, сын против отца – вот что такое гражданская война. Трагедия семьи Далгат из Урахи – хороший пример. Два брата - Азиз и Манап – служили в царской армии, а два других брата – Гамид и Магомед - были за советскую власть.
Хорошо еще, что они не встретились на поле битвы.
Результат гражданской войны в России – не только более 10 млн погибших, не только более двух миллионов эмигрантов, но и разруха и голод, жертвами которого стали еще более семи миллионов человек. Кроме того, в стране насчитывалось по разным оценкам от пяти до семи миллионов беспризорных детей, а сколько их погибло? Если бы не помощь американцев, жертв голода могло быть еще больше.
Но у нее есть прекрасные страницы, есть и свои герои!
Нет, в гражданской войне нет ничего красивого, нет ни героев, ни правды.
А сражение в Ая-кака? Алибек Богатырев - не герой?
Можно сказать, что Ая-какинское сражение – акт нежелания горцев участвовать в братоубийственной войне. Практически гражданская война в Дагестане началась в январе 1918 года, когда произошел раскол между сторонниками Нажмутдина Гоцинского и сторонниками Али-Гаджи Акушинского, и длилась почти четыре года. А двухдневное Ая-какинское сражение с войсками Деникина в августе 1919 года – один короткий, но героический эпизод в этой войне. Поводом для выступления против деникинцев послужил приказ генерала Деникина о насильственной мобилизации горцев в Добровольческую армию в августе 1919 года.
Да, дали мы тогда жару деникинцам!
Нашел чем хвастаться. Тем более, что ты сам не имел к этому никакого отношения.
Ну и что? Мои прадеды воевали!
Скромнее надо быть. Адзи говорит, скромность и самоирония – не просто качества дарго́на, а девятый урок Пути.
А мой папа говорит, что скромность украшает, если нет других украшений!
А на чьей стороне твои прадеды воевали? Не уточнял? Ты ведь недавно еще хвастался, что среди твоих предков были и кьади, и даже хафизы - знатоки Корана?
– А ты думаешь, их вера спасла бы их? В те годы пуля не разбирала, хафиз ты или красноармеец. Духовенство уничтожали с особым усердием с обеих сторон. Твои предки-хафизы могли быть расстреляны и красными за “контрреволюцию”, и белыми за “сепаратизм”. В гражданской войне вера и знание становятся смертным приговором.
Все равно я свои деревья посадил в память о революционных героях гражданской войны!
Это твое дело. Может, твои предки не такие заметные были, отсиделись где-то. А ты представь, что Абдуллахаджи Урахинский прожил бы еще десяток лет (а умер он в 47 лет в 1917 году) и что бы сделали твои герои с ним? Молчишь? Гражданская война в Дагестане не закончилась Ая-какинским сражением. Горцы не хотели воевать, но их вынуждали браться за оружие. И позже они оказались зажаты в тиски выбора между контрреволюцией во главе с Гоцинским, которой они всё меньше симпатизировали, и советской властью, с ее продразверсткой и военным коммунизмом. Это был выбор между виселицей и расстрельной стенкой. Народ пытался найти третий путь – путь выживания, и за это его уничтожали все.
А Али-Гаджи Акушинский?
Али-Гаджи Акушинский – фигура скорее символическая, чем деятельная. Ко времени описываемых событий ему было более 70 лет. Сам Али-Гаджи был сторонником решения всех конфликтных ситуаций без кровопролития. Он был очень грамотным для своего времени и пользовался большим авторитетом среди мусульман Дагестана. Поэтому советская власть использовала его имя и авторитет, обманом и лживыми посулами привлекла на свою сторону, чтобы разделить дагестанцев и направить их против восставших во главе с Нажмудином Гоцинским.
В активизации антисоветских сил в Дагестане в 1920 году не последнюю роль сыграли и сами большевики. В тех районах, где устанавливалась советская власть, они действовали методами военного коммунизма – забирали все продовольствие.
Есть интересный документ. Революционный комитет республики в сентябре 1920 года сообщал в Москву: «Трёхлетняя гражданская борьба до того истощила Дагестан, что горская беднота питается травой, продаёт своих детей, разводится с женами. Полное отсутствие мануфактуры вынуждает горцев одеваться в шкуры, а женщины почти голые сидят дома. На этой почве развиваются болезни, массовые смертельные случаи, самоубийства и недовольства. Голод угрожает и будущему году, так как вспаханные поля остаются незасеянными вследствие отсутствия семян».
Наступила тишина, густая, как смола. Не было слов. Представить это было невозможно: продают детей. Разводятся с женами, чтобы те могли выжить с другим. «Почти голые сидят дома». В этой фразе был уничтожен весь пафос любых «великих идей» – и белых, и красных. Какая уж тут гордыня, какое геройство? Остается лишь стыд. Стыд живых перед мертвыми. Стыд сытых перед голодными. Стыд за то, что вообще смеем что-то обсуждать.
А итог гражданской войны для Дагестана тот же – разруха, голод и смерть: население Дагестана уменьшилось за четыре года с 700 тысяч до 600 тысяч.
Да, это ужасно. Я помолюсь сегодня за этих несчастных людей.
Помолись.
Помолюсь, что я еще могу сделать?
– Мы можем сажать деревья, – сказал Багадур, глядя на землю. – Но не в память героев. А в память о том, что мы этого не понимаем. И, наверное, никогда не поймем до конца. В знак того, что мы принимаем эту не-понятность. И просим у той земли прощения за нашу гордыню – за то, что мы думаем, будто знаем, как надо было.
Они молча выкопали ямки. Не на видном месте, не на вершине, а в низине, у ручья, где дереву будет легче. Клали косточки не с пафосом, а почти украдкой, как возвращая долг.
– Чтобы боль прошлого не удобряла нашу гордыню, а удобряла корни того, что может вырасти после нас, – тихо закончил Азиз. – Наверное, в этом и есть скромность. Понимать, что твое дерево – не памятник, а лишь вопрос, брошенный в будущее. И ответа на него, может, не будет.