Лето в горах — не шутка. К полудню воздух становится плотным и тяжёлым, будто его накачали из печи. Солнце стоит в зените, и даже тени под старыми чинарами кажутся выгоревшими, серыми. Село дышит через раз: где-то скрипит арба, где-то лает собака, но в целом всё замирает до вечерней прохлады.
Дом Баганда стоял в верхней части аула, у самого обрыва, откуда открывался вид на зелёные террасы полей и далёкую снеговую вершину. Сам Баганд — грузный, медлительный человек с густыми усами, которые он постоянно покручивал, — встретил гостей на пороге. Он был одет в просторную рубаху из хлопка, но всё равно вытирал пот со лба большим платком.
— Заходите, заходите, — сказал он, пропуская внутрь гостей. — В комнате прохладнее.
Первым вошёл Кьади-Халимбей. Ему было под семьдесят, но держался он прямо, как горная сосна. Белая папаха сидела на нём строго, седая борода расчёсана, а глаза — цепкие, молодые — осматривали двор быстрее, чем голова успевала кивать. За ним потянулись остальные: Алим — мудрейший из мудрых, Омар — его давний приятель, сухощавый и быстрый, и Гаджи — молчаливый огромный человек с руками-корягами, который редко говорил, но когда говорил — все замолкали.
Молчаливо суетилась Муминат, жена Баганда, накрывая на стол, выставила кувшин с прохладным вином и бутылки с минералкой, домашние лепёшки, прикрытые чистым полотенцем, и сыр. Сам Баганд расставлял стулья, принес стаканы. Дверь оставили открытой — во дворе слышно было, как шумит вода из шланга, поливая огород.
— Ну, — сказал Кьади-Халимбей, когда все уселись. — Что у нас там на первое?
Расул — коренастый, загорелый до черноты, с въевшейся в пальцы землёй — сидел с одного края стола. Магомед, его сосед, с другого края — помоложе, в новой кепке, отказался от минералки, держался с вызовом, но глаз от Кьади-Халимбея не отводил.
— Я скажу, — начал Расул, и голос у него дрогнул, хотя он пытался говорить твёрдо. — Я пришёл к вам, уважаемые, с просьбой растолковать нам, что и как. Мой сосед, Магомед, свой дом строит. Строил бы на здоровье. Но он стену поставил впритык к моему участку. Я-то думал, что он забор строит, радовался, что он все расходы берет на общий забор на себя берет. А оказалось, что это стена дома, и он окна второго этажа вывел прямо в мой двор. Я ему говорю: убери окна или заложи. А он — нет.
— А что я? — подал голос Магомед. — Участок мой. Где хочу, там и строю. Окна — тоже мои.
Омар налил себе немного вина, отпил глоток, но пить не стал — поставил стакан на стол и уставился в стену.
— Участок, — повторил Омар медленно, будто пробуя слова на вкус. — А если жена Расула выйдет во двор в том, в чём дома ходит? Как это будет выглядеть?
— Пусть не ходит, — буркнул Магомед, опуская голову.
— Ну вот, — сказал Гаджи. — Значит, и твоя жена, и твои дети будут видеть чужой двор как свой. И чужую жизнь. И чужой стыд. Хорошо ли это?
— По закону я прав, — упрямо сказал Магомед, но уже тише.
— По какому закону? — спросил Алим, до этого молчавший. Он сидел, чуть наклонившись вперёд, положив руки на колени. — По тому, что в бумажках написан? Нет такого закона, который предписывает окна в чужой двор выводить.
— А ты спроси себя: есть такой адат – окна в чужой двор выводить – спросил Кьади-Халимбей.
Магомед промолчал. Расул шумно выдохнул.
— Адат, — сказал Кьади-Халимбей, и все обернулись на его низкий голос. — Адат гласит: не делай соседу того, что себе не пожелаешь. Ты, Магомед, хотел бы, чтобы тебе в дом заглядывали соседи?
— Нет, — еле слышно ответил Магомед.
— Тогда заложи, — сказал Кьади-Халимбей и снова замолчал, уставившись в одну точку на столе.
Наступила тишина. За дверью, во дворе, шуршал вода. Где-то далеко прокричал ишак — надрывно, тоскливо. Солнце уже перевалило за середину дня, и косой луч упал на глиняную стену, высветив трещины, похожие на старые морщины.
Кьади-Халимбей вздохнул, поднялся с места — не спеша, с достоинством. Прошёлся по комнате, остановился у окна, выходящего на горы.
— Знаешь, Магомед, — сказал он, не оборачиваясь. — Я много лет разбираю такие дела. И каждый раз вижу одно: человек, который ставит свою выгоду выше соседского покоя, теряет больше, чем приобретает. Ты заложишь окна в эту сторону, но можешь прорубить в другую сторону, в сторону своего огорода. И в смысле света ничего не теряешь. Но приобретёшь уважение соседей. Не заложишь — выиграешь спор, но проиграешь мир в доме и с соседями. Соседи перестанут здороваться с тобой, а двои детям не с кем будет поиграть на улице. Твои дети будут расти с мыслью, что их отец — упрямый баран, который никого не слушает.
Магомед молчал. Расул тоже молчал. Все ждали.
— Хорошо, я заложу, — сказал наконец Магомед.
— Вот и хорошо, договорились, — сказал Баганд, и поднял стакан с вином. — Сейчас хинкал будем готов, выпьем за завершение этого дела. Дерхъаб!
Все подняли стаканы: «Джан дерхъаб!» Только Халимбей отодвинул стакан с вином, налил себе минералки. Чокнулись — негромко, по-свойски.
— Вольное общество называется вольным не потому, что каждый волен делать то, что его левая нога захочет. – Сказал Алим. – А потому что оно само, собственной волей устанавливает свои адаты. Без принуждения со стороны.
Баганд крикнул жене, чтобы несла хинкал, и принялся разливать вино в стаканы.
В дверь повеяло вечерней прохладой. Горы на западе уже начали розоветь. Кто-то — кажется, Гаджи — тихо запел старую песню про то, как джигиты собирались в ущелье и клялись друг другу в верности до смерти. Остальные подхватили вполголоса.