Джан дерхъаб! - За процветание всего живого!

32. Первая мировая война

– Такие же, что и всегда. Главная проблема – империя исчерпала свою модель. Помещичье землевладение душило деревню, промышленность не успевала за странами Запада, чиновничий аппарат был коррумпирован и неэффективен. Народ все беднел и нищал, а окружение царя, капиталисты и помещики никак не могли насытиться, требовали передела территорий государств. Да и сам царь Николай Второй был то еще чудище, не зря его прозвали Николаем Кровавым. Сколько он зверей и птиц убил безо всякой на то необходимости! Разве голодал он?

Они сидели, подавленные масштабом абсурда: десять миллионов – за убийство одного «хакима», за амбиции политиков, которые даже не знали, как выглядит тот солдат, что гибнет в окопе.

– И из-за этого люди режут друг друга до сих пор, – мрачно заметил кто-то.


– Бесправие, в котором жила большая часть империи. Царизм загнал в резервацию бедности и бесправия не только евреев с их чертой оседлости, но и крестьян, и рабочих, и многие народы Кавказа. Когда система ненавидит тебя, ты начинаешь ненавидеть систему. Вот и евреи, лишенные прав, видели в разрушении старого строя единственный шанс на равенство. Они скорее были не “заговорщиками”, а такими же жертвами обстоятельств, как и голодающий русский мужик или обложенный непосильным налогом дагестанец.


Багьадур уже открыл было рот, чтобы парировать, но вдруг увидел не злость в глазах друга, а ту же самую убежденность, что горела в нем самом. Он осознал. что не должно быть у всех одно единственное правильное мнение. Пусть у каждого будет свое собственное, отличное от другого, мнение. Люди от Бога имеют право быть разными. Этим разнообразием мнений и людей прекрасен мир. Вслед за этим пониманием прошел гнев. Прошла та злость, которая обуревала его всего минуту назад. И Багьадур все простил своему другу. Прав был адзи: уметь прощать и принимать людей такими, какие они есть, терпимость к чужому мнению - восьмой урок Пути.

Он улыбнулся, и на душе снова стало легко и свободно.

– Знаешь, – тихо сказал он, глядя уже не на оппонента, а куда-то поверх гор, в дымку вечера. – Может, весь наш Путь и есть про это. Чтобы, вспоминая все эти войны – и мировые, и гражданские – мы учились не повторять самое страшное: неумение услышать другого. Неумение остановиться. Сегодня мы хотя бы попробовали.

И в тишине, уже не враждебной, а объединяющей, они сидели еще долго, думая каждый о своем. О десяти миллионах. О расколотой стране. О том, что один маленький шаг к прощению, возможно, важнее, чем сто шагов к новой правоте.