Вечер. Тот же дом в горах, но воздух сегодня другой — тяжелый, давящий. С запада наползают тучи, закрывая последний свет. Во дворе шуршит старый абрикос, сбрасывая пожелтевшие листья. Где-то в ущелье кричит одинокая птица, и эхо разносит её голос по камням, делая его похожим на плач.
Алим сидит на веранде, укутав ноги пледом. Он не перебирает чётки сегодня. Просто смотрит в темнеющее небо.
Со двора доносится тихий звук — скрип калитки. Шаги лёгкие, но неуверенные, как будто человек идёт и сам не знает, зачем. Чакар поднимается на веранду. Она не переоделась после школы, всё ещё в строгом тёмном платье, лицо бледное, глаза красные.
Она молча садится рядом с отцом, не глядя на него.
Алим не торопит. Он ждёт.
Через несколько минут, в тишине, слышно только, как ветер гоняет сухой лист по бетонному полу, Чакар начинает говорить. Голос у неё глухой, будто издалека:
— Сегодня умер мой ученик, Хабиб. Девятый класс. Он был слабенький, с детства сердце. Я его три года учила. Хороший мальчик. Тихий. Тетрадки всегда аккуратно складывал.
— Я сидела рядом с ним в больнице. Мать плакала, рвала на себе волосы. А он — ничего, улыбался даже. Сказал мне: «Чакар Алимовна, я скоро поправлюсь и приду на урок». А через час его не стало.
Она резко поворачивается к отцу. В её глазах не просто боль — гнев.
— Отец. Я учитель биологии. Я знаю, что сердце — это мышца, что бывает порок клапанов, что медицина не всесильна. Я всё это знаю. Но сегодня я смотрела на его мать и думала: зачем? Зачем твой Бог придумал смерть? Разве нельзя было без неё? Сделать людей бессмертными, раз уж Он такой всемогущий? Или Ему нравится смотреть, как матери рвут на себе волосы?
Алим долго молчит. Он смотрит на дочь, потом переводит взгляд на горы, которые уже почти слились с темнотой.
— Чакар, — голос его тих и спокоен, но в нём нет обычной мягкости, скорее твёрдость старого камня. — Ты спросила: зачем Бог придумал смерть. А я тебе отвечу: Он её не придумывал.
— Как это — не придумывал? — голос Чакар срывается. — Он же всё создал? И жизнь, и смерть?
— Нет, — Алим качает головой. — Бог создал законы. Законы физики, химии, движения атомов. А Жизнь — это то, что возникает из этих законов, но не сводится к ним. И смерть — это не закон Бога. Смерть — это предел Жизни. Граница, которую не может переступить ни одно живое тело. Потому что если бы тело жило вечно, то… — он делает паузу, подбирая слова. — То не было бы самой Жизни. Только отдельные живые существа, которые никогда не уступают место другим.
Чакар смотрит на отца с недоумением.
— Ты сейчас говоришь как мой учебник: «смерть необходима для смены поколений». Но это же холодно, отец. Учебник не плачет над умершим мальчиком.
— Я и не говорю, что не надо плакать, — Алим накрывает её руку своей сухой, морщинистой ладонью. — Плакать надо. Потеря — это боль. Но ты спросила про Бога, и я отвечаю про Бога.
Он отпускает её руку, поднимает с пола сухой лист, крутит его в пальцах.
— Этот лист был зелёным. Жизнь была в нём. Теперь лист сухой. Куда делась Жизнь? Она не исчезла. Она ушла из этого листа, но осталась в дереве. Умрет дерево, но Жизнь сохранится в других деревьях в лесу. А весной эти деревья дадут новые листья. Из тех же веществ, что вернулись в почву. По тем же законам — законам Бога. Смерть победила жизнь в этом листе, но не может победить Жизнь в целом. Я верю в Бога и служу Жизни – его творению. И через год Жизнь снова родит и новые листья, и новые плоды.
— Ты говоришь о круговороте, — Чакар вытирает глаза. — Но Хабиб — не лист с дерева. У него было имя. Он говорил со мной, он улыбался мне.
Чакар молчит. Ветер стих, стало очень тихо.
— Но почему … — она запинается. —Почему именно он, в пятнадцать лет? Почему не я, не другой старый человек, а мальчик?
Снизу, из села, доносится далёкий звук — кто-то читает заупокойную молитву.
Повисает пауза. Чакар смотрит перед собой невидящим взглядом.
Алим смотрит на неё долгим взглядом. Потом медленно поднимается, опираясь на палку, подходит к краю веранды. Там, внизу, в селе, зажигаются огни. Один, второй, третий.
— На этот вопрос нет у меня ответа, — голос Алима становится ещё тише. — Я могу сказать только одно: если бы никто не умирал, то и никто бы не рождался. Земля была бы заполнена навсегда изможденными стариками или застывшими существами, которые не дают места новым. Не было бы детей, не было бы развития. Жизнь не может процветать без смерти. Это как дыхание: вдох без выдоха — это удушье.