Омар жил в домике на окраине, где за стеной начинались горы, а на склонах гор - леса, полные шорохов и тайн. Жена его, Ханича, - грузная и громкоголосая женщина, с постоянным платком на голове, время от времени любила поскандалить. Но дом вела аккуратно, всегда и везде было чисто прибрано, обед и ужин вовремя, сам Омар чист и ухожен. Поэтому Омар давно уже смирился с ее характером.
Был у Омара сад — небольшой, но ухоженный. Каждую весну он обкапывал деревья, поливал их летом, каждую осень собирал яблоки и груши, а что не съедал сам, раздавал соседям.
Так и текла его жизнь — незаметная, как травинка в горах, но полная тихой правды. А Къаплан, свернувшись у его ног, посапывал, будто соглашаясь: служение живым созданиям — это и есть служение Всевышнему. ***
Всё началось с того, что у ворот Омара остановился грузовик, настоящий КАМАЗ с прицепом, из которого торчали какие-то ящики и тюки.
Руслан как раз колол дрова во дворе и от удивления промазал топором мимо полена. Из кабины вылезли двое. Один — толстый, в клетчатой рубашке, с золотой цепью на шее, другой — похудее, в галстуке и с папкой под мышкой. Городские, сразу видно.
— Салам алейкум, отец! — закричал толстый, увидев Омара, который вышел на шум. — Тут такое дело… Мы из Дербента, товары возим в райцентр. А у нас прицеп сломался, надо перегрузить. Можно у тебя во дворе на пару недель дней оставить одну животину?
Омар глянул на прицеп. Оттуда на него смотрело нечто большое, горбатое, с длинной шеей и презрительным выражением морды.
— Верблюд, что ли? — спросил Руслан, подходя ближе.
— Он самый, — обрадовался худой. — Цирковой, можно сказать. Артист. Мы его в Махачкалу везём, по делам мимо ехали, а тут такая незадача…
Верблюд смотрел на всех свысока, будто оценивал, достоин ли ты стоять рядом с ним.
— На директора школы похож, — сказал Руслан. — Тот тоже сверху так смотрит, когда двойки ставит.
Омар усмехнулся, но имя понравилось. Верблюд моргнул длинными ресницами и отвернулся.
— На сколько дней? — спросил Омар.
— Дня на три, отец, максимум на неделю. Мы быстро запчасти найдём и вернёмся. За кормом не постоим — вот, задаток, — толстый сунул Омару несколько купюр.
Омар деньги взял, но как-то нехотя.
— Ладно. Оставляйте. Только вы это… не задерживайтесь. Верблюд — не овца, он много ест, наверное, и уход особый нужен.
Коммерсанты быстро выгрузили верблюда, привязали его во дворе под орехом, насыпали мешок овса и уехали. Обещали вернуться через три дня.
Прошло три дня. Потом неделя. Коммерсанты не вернулись. Руслан уже привык, что утром надо налить огромное ведро воды, потому что верблюд пил как пожарный шланг, и насыпать овса, который быстро кончался.
— Омар-ада, — спросил Руслан через месяц, — а может, их машина совсем сломалась?
— Может, — согласился Омар, почёсывая верблюда за ухом. Тот довольно жмурился, но вид сохранял независимый. ***
Коммерсанты не вернулись. Телефон, который они оставили, сначала не отвечал, потом вообще перестал существовать.
Верблюд стоял во дворе. Он оказался существом с характером. Работать он не умел — в том смысле, что ни возить, ни пахать, ни даже сторожить не собирался. На попытки привязать его к делу он просто ложился на землю и клал голову на вытянутую шею, делая вид, что его вообще нет.
Кормить верблюда надо было. Сена он ел много, но не столько, чтобы разорить, а ровно столько, чтобы чувствовать себя желанным гостем. Воду пил аккуратно, из ведра, и никогда не проливал. По двору ходил бесшумно, как призрак, и Руслан несколько раз подпрыгивал от неожиданности, обернувшись и увидев эту морду прямо у себя над ухом.
Къаплан сначала боялся верблюда, смотрел издалека и мяукал. Потом привык и стал спать у него под боком — верблюд был тёплый, и от него пахло чем-то дальним, чего в горах не бывает.
— Омар, — сказала как-то уже поздней осенью Ханича. — Ты бы этого… горбатого куда-то дел. Смеются же люди. У тебя во дворе зоопарк.
— Пусть смеются, — ответил Омар. — Смех — он здоровью полезен.
— А кормить чем будешь? Овес нынче дорог.
— Аллах даст, — Омар поднял ведро. — И сено даст, и овес. Не я его сюда привёз — не мне и решать, когда он уйдёт.
Ханича покачала головой и ушла, бормоча про «ненормального старика».
В тот же день пришёл Махмуд, пастух, что не любил собак. Он встал напротив верблюда и сказал:
— Слушай, Омар, а ведь это мясо. Много мяса, понимаешь? Зарежь — и накормишь полсела. И я попробую, чем арабы питаются. И шкура, и шерсть. А так — стоит, жрёт, и толку никакого.
Верблюд, сначала отвернулся. Махмуд подошел и взялся за веревку. Верблюд медленно повернул голову и посмотрел на пастуха. Он смотрел на суетящегося Махмуда так, будто видел не человека, а пыль, которая уляжется через минуту. В его глазах не было злости — только бесконечное спокойствие существа, которое знает о вечности что-то такое, чего не знают люди.
— Шайтан пустыни! — выругался Махмуд, и уходя, сказал угрюмо:
Когда он ушел, жена начала:
Да, Омар не ходил в мечеть. Не то чтобы он Аллаха не чтил, никто не слышал от него хулы. Он говорил, что ему не нужно бить поклоны, достаточно, что он преданно служит ему делами.
Омар только улыбался да отвечал:
Ханича качала головой, бормотала про шайтана, но спорить не спорила — уж больно тихо он говорил, без вызова.
А Омар подошёл к верблюду, потрепал по горбу.
— Не бойся, — сказал он. — Никто тебя не тронет. Живи пока живётся.
Верблюд вздохнул, как буто понял, и снова уставился в горы. ***
Вечером Руслан сидел на ступеньках и смотрел, как верблюд жуёт сено, а Къаплан дрыхнет у него на подстилке.
Омар вышел с кружкой чая, сел рядом.
— Омар-ада, — спросил он. — А зачем мы его держим? Пользы никакой, а ты его защищаешь, как родного.
— Верблюд тоже живое творение Аллаха, — сказал он. — Как тот же котенок. Как деревья в саду. Как ты и я. Если я буду смотреть, кто полезный, а кто нет, — я скоро людей начну сортировать. Этот, мол, умный — живи. Этот дурак и бездельник — зачем такой нужен? А это не моё дело — сортировать. Моё дело — помогать тому, кто рядом.
— Даже если он бесполезный?
Он не бесполезный. Как сказал один мудрец, верблюд – не просто животное, а дух, груженный старыми традициями и обычаями, которые он покорно несёт. И разумный человек сто раз подумает, от чего можно отказаться, а от чего нельзя ни за что. Нет такого адата – выбрасывать старый хомут, пока не приобрел новый.
Точно, наш директор, - рассмеялся Руслан.
— А от вас какая польза? — вдруг вмешалась Ханича, уперев руки в бока. — Сидят бездельники, чаи гоняют, умничают.
Руслан опешил.
— Ну я… я учусь, помогаю… дрова вот колол вчера…
— Много ты наколол, — ехидно ответила Ханича. — Вчера колол, а сегодня что делал? - А завтра уедешь в город, - как бы поддержал ее Омар, - и вообще забудешь, что у деда верблюд был. Ты от этого менее ценным станешь?
— Нет, — тихо сказал Руслан.
— Вот и он не станет. — Омар допил чай. — Он живой. Ест, пьёт, дышит. Он видит горы и небо, так же как мы. И пока он жив — в нём живет душа, которую Аллах вдохнул. ***
Верблюд простоял во дворе у Омара всю зиму. Весной позвонили знакомые из Дербента, и сообщили, что хозяева верблюда попали в тюрьму за какие-то тёмные дела.
Омар прочитал письмо, сложил и сунул в карман.
— Ну вот, — сказал он Руслану. — Теперь он наш.
— А ты рад? — спросил Руслан.
Омар посмотрел на верблюда. Директор лежал на траве, жевал какую-то ветку, а Къаплан устроился у него на спине и дрых.
— А чего радоваться? — сказал Омар. — Он и так был наш. Просто теперь никто не придёт и не заберёт.
Он пошёл в дом, оставив Руслана во дворе. Руслан подошёл к верблюду, потрогал его за тёплый бок. Верблюд открыл один глаз, посмотрел на него с ленивым презрением и снова закрыл.
— Вот ведь, — сказал Руслан. — Стоишь тут, никакой пользы, а дед тебя любит. И я уже привык. Скажи спасибо, что не пустили на мясо.
Верблюд даже ухом не повёл. Но Руслану показалось, что он улыбнулся. По-верблюжьи, чуть заметно, одними уголками губ.